Страничка поэзии



Владимир Набоков (1899—1977) успел издать до революции в России две тоненькие книжки стихотворений. Расцвет его творчества приходится на годы эмиграции. Волею судьбы он оказался ярким представителем двух литератур — русской и англоязычной. В той же степени он проявил себя как в прозе, так и в поэзии. Причем если как прозаик он в нашей стране достаточно (хотя и далеко не полно) известен, то его поэзия представляется для читателя «белым пятном», которое и должна заполнить в какой-то мере эта книга.
РОССИЯ

Не все ли равно мне, рабой ли, наемницей,
   иль просто безумной тебя назовут?
Ты светишь... Взгляну — и мне счастие вспомнится
   Да, эти лучи не зайдут.

Ты в страсти моей и в страданьях торжественных,
   и в женском медлительном взгляде была.
В полях озаренных, холодных и девственных,
   цветком голубым ты цвела.

Ты осень водила по рощам заплаканным,
   весной целовала ресницы мои.
Ты в душных церквах повторяла за дьяконом
  слепые слова ектеньи.

Ты летом за нивой звенела зарницами;
  в день зимний я в инее видел твой лик.
Ты ночью склонялась со мной над страницами
  властительных, песенных книг.

Была ты и будешь. Таинственно создан я
  из блеска и дымки твоих облаков.
Когда надо мною ночь плещется звездная,
  я слышу твой реющий зов.

Ты — в сердце, Россия. Ты — цель и подножие,
  ты — в ропоте крови, в смятенье мечты.
И мне ли плутать в этот век бездорожия?
  Мне светишь по-прежнему ты.

  Крым, 1918 г.
UT PICTURA POESIS*

                  M. В. Добужинскому

Воспоминанье, острый луч,
преобрази мое изгнанье,
пронзи меня, воспоминанье
о баржах петербургских туч
в небесных ветреных просторах,
о закоулочных заборах,
о добрых лицах фонарей...
Я помню, над Невой моей
бывали сумерки, как шорох
тушующих карандашей.

Все это живописец плавный
передо мною развернул,
и, кажется, совсем недавно
в лицо мне этот ветер дул,
изображенный им в летучих
осенних листьях, зыбких тучах,
и плыл по набережной гул,
во мгле колокола гудели — собора
медные качели...

Какой там двор знакомый есть,
какие тумбы! Хорошо бы
туда перешагнуть, пролезть,
там постоять, где спят сугробы,
и плотно сложены дрова,
или под аркой, на канале,
где нежно в каменном овале
синеют крепость и Нева.

1926 г. 
________
* Поэзия как живопись (лат.) — Ред.
ПРЕЛЕСТНАЯ ПОРА
      
В осенний день, блистая, как стекло,
потрескивая крыльями, стрекозы
над лугом вьются. В Оредежь глядится
сосновый лес, и тот, что отражен,—
яснее настоящего. Опавшим
листом шурша, брожу я по тропам,
где быстрым, шелковистым поцелуем
луч паутины по лицу пройдет
и вспыхнет радугой. А небо — небо
сплошь синее, насыщенное светом,
и нежит землю, и земли не видит.

Задумчивый, в усадьбу возвращаюсь.
В гостиной печь затоплена, и в вазах
мясистые теснятся георгины.
Пишу стихи, валяясь на диване,
и все слова без цвета и без веса —
не те слова, что в будущем найдет
воспоминанье. В комнате соседней
играют в бикс: прерывисто, по капле,
по капельке сбегает тонкий звон.

Как перед тем, чтоб на зиму уехать,
в гербарий, на шершавую страницу
кладешь очаровательно-увядший
кленовый лист, полоскою бумаги
приклеиваешь стебель, пишешь дату,
чтоб вновь раскрыть альбом
благоуханный,
да вспомнить деревенский сад, найдя
багряный лист, оранжевый по краю,—
так, некогда, осенний ясный день
я сохранил и ныне им любуюсь.

1926 г.
ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ

В листве березовой, осиновой,
в конце аллеи у мостка,
вдруг падал свет от платья синего,
от василькового венка.

Твой образ легкий и блистающий
как на ладони я держу,
и бабочкой неулетающей
благоговейно дорожу.
                                                                                      
И много лет прошло,  и счастливо
я прожил без тебя, а все ж
порой я думаю опасливо:
жива ли ты, и где живешь.
  
Но если встретиться нежданная
судьба заставила бы нас,
меня бы, как уродство странное,
твой образ нынешний потряс.      

Обиды нет неизъяснимее:
ты чуждой жизнью обросла.
Ни платья синего, ни имени
ты для меня не сберегла.

И все давным-давно просрочено,
и я молюсь, и ты молись,
чтоб на утоптанной обочине
мы в тусклый вечер не сошлись.

1930 г.
КАКОЕ СДЕЛАЛ Я ДУРНОЕ ДЕЛО

Какое сделал я дурное дело,
и я ли развратитель и злодей, я,
заставляющий мечтать мир целый
     о бедной девочке моей.

О, знаю я, меня боятся люди,
и жгут таких, как я, за волшебство,
и, как от яда в полом изумруде,
     мрут от искусства моего.

Но как забавно, что в конце абзаца,
корректору и веку вопреки,
тень русской ветки будет колебаться
на мраморе моей руки.

Сан-Ремо, 1959 г.